Правила 3 Growltiger's Last Stand
В Гамбурге

Введение

ACT I

1 The Overture

2 Prologue:
Jellicle
Songs for
Jellicle Cats

3 The
Naming
of Cats

4 The
Invitation
to the
Jellicle Ball

5 The Old
Gumbie Cat

6 The Rum
Tum Tugger

7 Grizabella,
the Glamour
Cat

8 Bustopher
Jones

9 Mungojerrie
and
Rumpleteazer

10 Old
Deuteronomy

-- The Battle
of the Pekes
and the
Policles

11 The
Jellicle Ball

12 Grizabella

ACT II

1 The
Moments of
Happiness

2 Gus, the
Theatre Cat

3 Growltiger's
Last Stand

4 Skimble-
shanks, the
Railway Cat

5 Macavity

6 Mr.
Mistoffolees

7 Memory

8 The Journey
to the
Heavisyde
Layer

9 The
Ad-dressing
of Cats

Занавес

 CHORUS:
Growltiger was a bravo cat who travelled on a barge
In fact he was the roughest cat that ever roamed at large
From Gravesend up to Oxford he pursued his evil aims
Rejoicing in his title of the "Terror of the Thames"
 
His manners and appearance did not calculate to please
His coat was torn and seedy, it was baggy at the knees
One ear was somewhat missing, no need to tell you why
And he scowled upon a hostile world from one forbidding eye
 
The cottagers of Rotherhithe knew something of his fame
At Hammersmith and Putney, people shuddered at his name
They would fortify the hen house, lock up the silly goose
When the rumor ran along the shore: Growltiger's on the loose!
 
Woe to the weak canary that fluttered from its cage
Woe to the pampered Pekinese, that faced Growltiger's rage
Woe the bristly bandicoot that lurks on foreign ships
And woe to any cat with whom Growltiger came to grips
 
But most to cats of foreign race his hatred had been vowed
To cats of foreign name and race, no quarter was allowed
The Persian and the Siamese regarded him with fear
Because it was a Siamese had mauled his missing ear
 
Now on a peaceful summer night all nature seemed at play
The tender moon was shining bright, the barge at Molsey lay
All in the balmy moonlight it lay rocking on the tide
And Growltiger was disposed to show his sentimental side
 
In the forepeak of the vessel, Growltiger stood alone
Concentrating his attention on the lady Griddlebone
And his raffish crew were sleeping in their barrels and their bunks
As the Siamese came creeping in their sampans and their junks
 
Growltiger had no eye or ear for aught but Griddlebone
And the lady seemed enraptured by my manly baritone
Disposed to relaxation and awaiting no surprise
But the moonlight shone reflected from a thousand bright blue eyes
 
And closer still and closer the sampans circled 'round
And yet from all the enemy there was not heard a sound
The foe was armed with toasting forks and cruel carving knives
And the lovers sang their last duet in danger of their lives

The Ballad of Billy M'Caw

Oh, how well I remember the old Bull and Bush
Where we used to go down of a Sattaday night,
Where, when anything happened, it came with a rush,
For the boss, Mr. Clark, he was very polite;
 
A very nice house, from basement to garret
A very nice house. Ah, but it was the parret,
The parret, the parret named Billy M'Caw,
That brought all those folk to the bar.
Ah! He was the life of the bar.
 
Of a Sattaday night, we was all feeling bright,
And Lily LaRose, the barmaid that was,
She'd say "Billy! Billy M'Caw! Come give us,
Come give us a dance on the bar."
And Billy would dance on the bar, and Billy would dance on the bar.
 
And then we'd feel balmy, in each eye a tear,
And emotion would make us all order more beer.
Lily, she was a girl what had brains in her head;
She wouldn't have nothick, no not that much said.
 
If it came to an argument, or a dispute,
She'd settle it offhand with the toe of her boot
Or as likely as not put her fist through your eye.
But when we was happy and just a bit dry,
Or when we was thirsty, and just a bit sad,
She would rap on the bar with that corkscrew she had
 
And say "Billy! Billy M'Caw!
Come give us a tune on your pastoral flute!"
And Billy'd strike up on his pastoral flute,
And Billy'd strike up on his pastoral flute.
And then we'd feel balmy, in each eye a tear,
And emotion would make us all order more beer.
 
"Billy! Billy M'Caw!
Come give us a tune on your moley guitar!"
Billy'd strike up on his moley guitar,
And Billy'd strike up on his moley guitar.
And then we'd feel balmy, in each eye a tear,
And emotion would make us all order more beer.
 
"Billy! Billy M'Caw!
Come give us a tune on your moley guitar!"
Ah! He was the life of the bar.

CHORUS:
Then Genghis gave the signal to his fierce Mongolian hordes
Abandoning their sampans, the chinks they swarmed aboard
Abandoning their sampans, their pullaways, their junks
They battened down the hatches on the crew within their bunks
 
Then Griddlebone she gave a screech for she was badly skeered
I am sorry to admit it, but she quickly disappeared
She probably escaped with ease I'm sure she was not drowned
But a serried ring of flashing steel Growltiger did surround
 
The ruthless foe presssed forward in stubborn rank on rank
Growltiger to his vast surprise was forced to walk the plank
He who a hundred victims had driven to that drop
At the end of all his crimes was forced to go kerflip, kerflop
 
Oh there was joy in Wapping when the news flew through the land
At Maidenhead and Henley there was dancing on the Strand
Rats were roasted whole in Brentford and Victoria Dock
And a day of celebration was commanded in Bangkok!
 
GUS:
These modern productions are all very well
But there's nothing to equal from what I hear tell
That moment of mystery when I made history

Сбросив свои отрепья, Гас превращается в тигроподобного котяру с одним глазом, ухом и (кажется) даже ногой -- то есть, простите, задней лапой -- зато с хорошо выраженным "пивным" брюшком. К этому моменту остальные кошки незаметно разбежались. Задник опускается как разводной мост и на просцениуме оказывается нос корабля со всеми атрибутами (включая, конечно, штурвал). На заднике -- панорама заката. 

Хор (команда) рассказывает историю кота-пирата, который жил на барже, бороздившей просторы Темзы, и наводил страх как на окрестные хозяйства, так и на других котов, в особенности иностранных: персидских, а еще более -- сиамских, один из которых и оторвал ему ухо. Он (Граултайгер в исполнении Гаса) предстает перед публикой в момент свидания с блондинкой Гриделбоун (ранее -- Джелилорум), обликом и повадками более всего напоминающей   продавщицу или буфетчицу.

Тем временем, к барже на джонках и сампанах подбирается орда сиамцев, намеревающихся покончить со своим врагом. Команда засыпает. Граултайгер и Гриделбоун исполняют лирический дуэт. Сиамцы берут баржу на абордаж. Гриделбоун спасается бегством (помнится, в Гамбурге она забирается по замаскированной лестнице на балкон над сценой и наблюдает оттуда последний бой своего ухажера). В тексте особо отмечено, что ее не утопили.

Сиамцы -- все тот же низкорослый кордебалет, поющий детскими голосами. Их живописные костюмы напоминают как о восточных воинах, так и о сиамских кошках. Оружие -- кривые сабли и вилки, то есть, простите, трезубцы, один из которых вонзается Граултайгеру в зад.

Согласно тексту, Граултайгера подвергают классической пиратской казни, которую он сам устраивал неоднократно: заставляют с завязанными глазами пройти по уложенной через борт доске. По случаю утопления негодяя людское и кошачье население ликует. В Бангкоке этот день объявлен национальным праздником. Стилистически вся эта сцена пародирует классическую оперу.

Источники

В "Книге старого опоссума" история Граултайгера не имеет никакого отношения к Гасу-Аспарагусу. Они даже идут в другом порядке: Граултайгер номером третьим, а Гас -- одиннадцатым. Однако, постановщики увидели возможность их связать в один сюжет, вернув в конце этого номера на сцену престарелого Гаса, расстающегося со сладким воспоминанием о некогда сыгранной им роли. Если бы не эта находка, его портрет выглядел бы существенно иначе.

Текст Элиота переделан совсем немного. Например, в начале описания любовной сцены Граултайгер сидит, не сводя глаз с предмета своей страсти, что вполне естественно для кота, но не для человека-актера, который, следовательно, стоит.

Следующий фрагмент в тексте бродвейского мюзикла пропущен:

His bucko mate, GRUMBUSKIN, long since had disappeared,
For to the Bell at Hampton he had gone to wet his beard;
And his bosun, TUMBLEBRUTUS, he too had stol'n away-
In the yard behind the Lion he was prowling for his prey.

Кстати, если кто-то знает, что такое bucko mate и как это может быть понято в данном контексте -- буду весьма признателен за объяснение. В Лондоне, насколько можно судить, каждый из упомянутых персонажей вставлял по реплике, прежде, чем предоставить Гроултайгера своей участи.

Непонятно, откуда взялся текст дуэта, который исполняют Граултайгер и Гриделбоун. В оригинале он только упоминается, но постановщики, конечно, не могли пройти мимо такого шанса. На диске и в живом исполнении (по крайней мере, на Бродвее) звучит нечто карикатурно-любовное по итальянски, но в программке упоминается застольная песнь The Ballad of Billy M'Caw. В лондонской постановке звучала именно она.

Еще более удивительным мне кажется изменение имени предводителя сиамцев: Элиот почему-то называет его Gilbert, а либретто -- Genghis (так в западно европейских странах пишется имя хорошо известного нам хана Чингиза). Таким образом, сделанное Элиотом вольное сравнение атакующих сиамцев с монгольской ордой становится буквальным. Напомню, Сиам -- это современный Таиланд. Империя монголов им, насколько я понимаю, никогда не владела.

Дальше